Баба Яга отдаёт Василисе огонь.
Не оружие мести. Не послушного слугу. Не награду за хорошее поведение.
Огонь имеет глаза.
The fire had eyes.
Яга не называет жертву и не вкладывает в пламя проклятие. Она даёт ему способность видеть.
I gave no order.
I named no prey.
A seeing fire
must choose
its gaze.
Василиса несёт его через лес. На дороге огонь смотрит на поле, деревья и пространство вокруг неё. Он ещё не выносит приговор.
Затем она входит в человеческий дом.
Он выглядит правильно: прямые стены, чистые занавески, знакомые комнаты, внешнее спокойствие. Ничто в его форме не предупреждает о пасти.
Но огонь видит устройство дома.
Он видит, кто кормил и кто потреблял. Кто отдавал руки в работу. Чей голос превращали в молчание. Кто существовал за счёт чужих лет.
It saw who fed
and who consumed.
Этот дом не показывал зубов.
It never showed a claw or tooth.
It only ate her light.
Человек может быть накормлен, одет и физически жив, а дом при этом годами пожирает его голос, время, самостоятельность и право уйти.
A home can feed upon a child
and leave
the body fed.
В Bridge сталкиваются два голода.
Голод Яги честен. Его видно в костях, железе, лесной границе и форме избушки. Другой голод научился называться семьёй.
My hunger wore a warning.
Theirs learned
to call itself home.
Поэтому огонь не исполняет месть Василисы и не подчиняется команде Яги. Он распознаёт структуру, которая скрывала пожирание за образом нормального дома.
It saw the hunger
dressed as home.
It burned the hunger.
She walked away.
Финальный поворот меняет обвинение против Бабы Яги. Её называли людоедкой и пожирательницей детей. Она не просит снять это имя. Она лишь показывает, что в сказе существовал другой дом, который уже много лет ел ребёнка — медленно и достаточно прилично, чтобы никто не называл его чудовищем.
They called me
the eater
of children.
I sent her home
to what
had been eating
her.
Авторский текст из финального пакета. Сверка с аудио — после загрузки записи.
The fire looked back.
Two coals
inside the bone.
Carry it home.
Do not command it.
Let it see
what calls itself home.
She carried it through black pines,
not weapon, lamp, or shield.
The road went red before her.
The fire watched the field.
I set no curse inside it.
I named no face to burn.
I gave the flame two open eyes
and let the fire
learn.
I gave no order.
I named no prey.
A seeing fire
must choose
its gaze.
The fire had eyes.
It knew the room.
It saw who fed
and who consumed.
I gave no order.
I named no prey.
The fire looked once.
The walls
gave way.
The house stood straight and quiet,
its curtains clean and white.
It never showed a claw or tooth.
It only ate her light.
It took her hands for labor,
her silence for its bread.
A home can feed upon a child
and leave
the body fed.
They reached to take the fire.
They called the flame
their own.
The eyes moved past their faces
and looked
into the home.
The fire had eyes.
It knew the room.
It saw who served
and who consumed.
No hand could turn it.
No plea could sway.
The fire looked once.
The walls
gave way.
They saw the bones
around my fence.
They saw my iron door.
They never saw
the quieter teeth
beneath her polished floor.
My hunger wore a warning.
Theirs learned
to call itself home.
Mine asked
why she had come to me.
Theirs sent her out
alone.
The fire had eyes.
It knew the room.
It saw the hunger
dressed as home.
I gave no order.
I named no prey.
It burned the hunger.
She walked
away.
They called me
the eater
of children.
I sent her home
to what
had been eating
her.